Анорексия

– Когда Бог раздавал мозги, ты стояла в очереди за тоналкой! – мама всплеснула руками и отвернулась, пряча влажные глаза.

Началось. Сейчас будет взрыв. И так каждый день, когда приходишь домой. А всё потому, что тебя не чувствуют и совсем не понимают. Более того, мешают делать то, что для тебя является самым важным.
Эля училась в одиннадцатом классе, и с некоторых пор, глядя в зеркало, понимала, что  больше так жить нельзя. То есть, все было хорошо, до того момента, пока её не стали классифицировать в разряд «толстых».

Раньше ей казалось, что она нормальная. Так же как все, ела бутерброды, первое и второе на обед, любила шоколад и мороженое.  Но жизнь изменилась полностью после того, как один парень,  небрежно ткнув пальцем в складку на её животе, произнёс: «Эля, ты жиртрестка». Нет, это был не просто парень, это был давно приглянувшийся Стас Берцин, и от осознания данного факта хотелось умереть.

     С этого дня она просто перестала есть. Что-то разомкнулось в голове, лопнул мост между здравостью пропорций, нормой и максимализмом. И этот захватывающий процесс стал образом жизни. Из рациона ушли все жареные жирные продукты, мучное и сладкое. Она  перешла на отварной рис и гречку. Какое-то время вес оставался стабильным, но через три недели резко полетел вниз. В зачарованном состоянии Эля каждый раз наблюдала за стрелкой весов, которая показывала все меньше и меньше килограммов. Хотелось отмотать быстрее время, чтобы увидеть себя через месяц, два и три… и от радостного волнения потели ладони. Она с нетерпением ждала лета, когда можно будет продемонстрировать безупречность линий, лишенных даже миллиграммов жира, целлюлитных ям и складок всему пляжу; считала калории не только в еде, но и в напитках.  Вся одежда стала непригодной, и Эля с гордостью носила джинсы, которые жутко висели и  смотрелись на ней «как от старшего брата».

 Для ускорения процесса она совсем отказалась от продуктов, оставив в рационе чай, воду и компот из сухофруктов.  Чтобы не беспокоить родителей, их приходилось обманывать.
Завтрак не являлся проблемой – все уходили из дома в разное время. Деньги, выделенные на обеды, Эля сразу складывала в копилку, чтобы не провоцировать себя в школьных столовых, а вот с ужином было сложнее. Семейная традиция совместного приема пищи с разговорами после работы из теплого праздника превратилась в пытку. Приходилось прятать еду за щекой, потом мыча, будто из-за услышанного телефонного звонка, резко вскакивать из-за стола и бежать в туалет, избавляясь от ненужных продуктов. Но каждый день так продолжаться не могло. Она научилась прятать пережёванную пищу, вытираясь салфеткой, и все было бы нормально, но через неделю Элю застукали. Был скандал, обвинения в неуважении к семье с напоминаниями о том, что голодает половина Африки, и в том числе дети.

Стали появляться усталость и быстрая утомляемость. Если раньше, после школы, в обед жизнь только начиналась, то теперь она заканчивалась как раз к этому времени. Отказываясь от предложений подруг пойти в кафе, Эля шла домой, и обеденный сон для сохранения энергии стал привычкой. За четыре недели было потеряно десять килограмм. Вернее, не потеряно: произошло радостное от них избавление.
Мама обратила внимание, что дочь стала резко сбрасывать вес, и при росте метр семьдесят пять весила уже сорок восемь. Но это было только начало. Из еды Эля употребляла теперь только яблоки, и то очень редко, когда совсем начинала кружиться голова. За три недели ушло ещё семь килограмм, стрелка весов приближалась к заветной цифре «сорок». Адреналин отказничества и непослушания не давал возможности остановиться, и с каждым разом становясь всё легче и невесомее, ей нравилось смотреть голубыми глазами в голубое небо, сливаясь с ним и приближаясь к нему. Когда вес остановился на тридцати девяти, счастью не было предела.

Родители начали бить тревогу. Насильственное кормление дочери оборачивалось истерикой и рукоприкладством, в порыве обиды Эля твердо обещала покончить с собой.
В один из дождливых дней, когда ветер безжалостно трепал деревья, лишая их воли сохранить последние листья, Элю посадили в машину и отвезли в больницу. Пожилой мужчина психолог долго расспрашивал девушку, после чего сказал короткое «Понятно. Госпитализируем». И с этого момента началась иная жизнь.
 Её привели в маленькую палату с двумя кроватями, на которую она бросила вещи, легла и разрыдалась. В висках пульсировала горькая обида и ужас того, что её сделают опять толстой. Нет, лучше совсем никак, чем жить как раньше. С соседней кровати послышался голос. Эля обернулась и увидела худую маленькую женщину лет сорока. Она лежала под простынкой и была настолько истощённой, что Эля не сразу поняла, что находится в палате не одна.
– Привет, я Мила, – голос был добрым и слабым. – А как тебя зовут?
– Эля, – ответила, вытирая слёзы вместе с тушью. – Вы давно здесь?
– Два месяца, – Мила достала из-под простыни худую до синевы руку с острым локтем и поправила волосы.
Эля разрыдалась снова. Неужели это правда. Неужели меня здесь продержат столько времени… Сердце сжалось и упало вниз. Ещё минуту назад не покидала надежда, что через час придет мама и скажет своё любимое: «Ну, хватит. Теперь ты понимаешь, что я никогда не шучу». Но после слов Милы лопнул последний, тонкий, обесцвеченный волос надежды.
– У тебя ещё есть силы на слёзы? – Мила с трудом перекинула ноги с кровати, которая даже не прогнулась от её веса. – Значит, скоро выпишут. Но плакать все равно не стоит. Это очень энергозатратно. При циклофрении слез уже нет.
Эля посмотрела на женщину и вспомнила картинку модели из интернета, которая умерла от анорексии. Они были очень похожи. Длинные, но очень сухие волосы, страдающие от нехватки питательных элементов; ноги, размером с запястья, и глубокие впадины под глазами. Эля посмотрела на свои руки и поняла, что… очень толстая. Стало стыдно перед соседкой за свое тело. Она олицетворяла тот самый «немой укор сытым людям», казалась моральной казнью за излишества и более высоким существом инопланетного порядка.
Эля смутилась, но желание узнать подробности схожей жизни и рациона было выше.
– Скажите, а вы совсем ничего не едите?

Мила изобразила улыбку и выпрямила тонкую спину.

– Сначала ела, потом пропал аппетит. После развода с мужем. Он улетел жить в Америку и забрал с собой сына. Жизнь полностью потеряла значение, со мной произошло несколько нервных срывов, после которых я совершенно безразлична к себе и всему что происходит. Я не стремилась худеть, просто совсем не хотелось есть. Не помню сколько. Может, три, может, пять месяцев. Просто молча ходила на работу, приходила – ложилась спать. Несколько раз падала в обмороки, пока не оказалась здесь. Знаешь, пока лежала в одиночестве, вспоминала когда-то прочитанные учения русских космистов: Н. Фёдорова, В. Соловьёва, В. Вернадского, К. Циолковского, которые ещё в прошлые века мечтали о жизни без еды и воды. Никола Тесла говорил: «Мы можем себе представить высокоорганизованные существа, которые обходятся без пищи, и всю энергию, необходимую им для функционирования человеческого тела, получают из окружающей среды». И знаешь, что я поняла? Они не правы. Промахнулись в своих теориях, не учитывая важный элемент – желание и смысл жить дальше.

– А муж знает, что с вами случилось? Звонит хотя бы иногда?
– Нет. И я не знаю его номера. У меня нет возможности даже услышать сына, – Мила опустила голову, потом подняла глаза. Они были сухими.
Эля снова ощутила горечь и вину. На этот раз перед разницей причин, по которым они оказались вместе.
– А ты, наверное, влюбилась, – Мила равнодушно посмотрела прямо в глаза.
– Да. То есть нет, – Эля обняла себя руками. – Я была толстая, потом начала худеть и уже не могу остановиться. До сих пор смотрю в зеркало, а вижу лишние складки. Все остальные просто не понимают, сколько плюсов в этом состоянии: нет критических дней, ты начинаешь любить изящество тела, нравиться себе. Но почему-то перестаешь нравиться родителям.
– Они жизнь тебе спасают, дурочка, – Мила опять посмотрела добрым взглядом.
– А зачем мне опять такая жизнь, когда я себя буду ненавидеть?
– Ты ещё просто не знаешь, что такое настоящая любовь и семья. А вот когда её нет, и уже не будет, начинаешь на все смотреть по-другому. Уже ничего не интересно, и не жалко себя убивать. Вернее, это происходит уже автоматически.
Дверь палаты открылась, медсестра приготовила две капельницы.
Эля хотела закричать, но Мила остановила её жестом.
В вену ввели катетер, медсестра посидела рядом пять минут, но видя спокойствие пациенток – вышла из палаты.
Как только за ней закрылась дверь, Мила вынула из вены иглу, достала из-под кровати  бутылку, и жидкость закапала уже в пластиковое тело.
Эля последовала её примеру.

– Не смей! Не смей делать как я. Тебе жить ещё надо, – Мила подошла к кровати девушки и подняла трубку капельницы. – Иначе ты останешься здесь навсегда. Хочешь?
Эля закусила губу от обиды, но оставаться ей здесь не хотелось. Она нехотя протянула руку, и Мила ввела катетер обратно.
– Лежи тихо. Иначе с нами постоянно будет медсестра. Мне нельзя этого допустить, поэтому буду вынуждена на тебя пожаловаться. Переведут в одиночную палату, ты останешься одна. Я уже себя пережила. Дай Бог тебе никогда этого не почувствовать. Отсюда либо выпишут, либо вынесут. Выбирай.

Эля представила себя мёртвой, увидела как все будут плакать, нести цветы вслед за гробом. Дальше думать не хотелось. Жалко, особенно родителей и бабушку с дедушкой.  Ну и Ксюшку, подружку и соседку по парте. А больше и назвать некого. Вряд ли Стас даже заметит её исчезновение и тем более поймет причину и вспомнит свои слова. Нет, она должна отсюда выйти, стать самой красивой, чтобы он сошёл с ума. Это минимум.

Придуманный план облегчил жизнь. Пусть наберутся лишние пять кило, всё равно, как раньше, уже не будет, родители успокоятся, и можно действовать по намеченной цели. Главное – быстрее выбраться.
Через пять дней можно было есть куриный бульон, мама кормила сама, тщательно контролируя каждую ложку. Оставшись довольной, спустя время, уже крошила туда мякоть от батона, ещё через неделю добавляла туда мелко нарезанный картофель, и, наконец, был усвоен первый кусочек курицы.
Желудок начинал работать и уже самостоятельно переваривал еду. И с каждым днём все страшнее становилось смотреть на соседку по палате. Мила буквально таяла на глазах. Врачи разводили руками. Вставать она уже не могла, и Эля после ухода медсестры, пряча бутылку за спиной, выливала в туалет её сама.

Настал день освобождения. Элю повели взвешиваться, и она от ужаса прикрыла глаза. Пятьдесят килограмм. Господи, это же просто кошмар. Но желание вернуться в свою комнату, покрасить волосы и стать самой лучшей  было уже важнее.

В палату зашел отец с цветами и мама с кастрюлей.
– Дочка, поешь и мы поедем. Сегодня тебя отпускают врачи. Ты много пропустила в школе, впереди экзамены, нужно догонять…
Эля, недослушав, схватила ложку, сама открыла кастрюлю и с ненавистью стала быстро поедать пюре.
– Поехали, – она вернула удивленным родителям посуду.
Прощаясь, она подошла к Миле и наклонилась поцеловать в щеку. Горячие слезы закапали  на мраморное истощенное лицо, все внутри разрывалось от боли и жалости, но предать её она не посмела.

Мила улыбнулась, и прошептала в ухо сухими губами: «Живи».