Зеркало


     В лесу было настолько тихо, что глазам оставалось немое кино, на экране которого среди стройных деревьев белел изредка выпавший снег.

Высокое безоблачное небо строгой синевой слепило глаза, которые Степан Петрович, пенсионер, и по совместительству сторож дома престарелых, закрывал рукавом видавшей виды фуфайки. Он шёл через лес, опираясь на найденную по пути толстую палку, иногда цепляя ей потемневшие листья, присыпанные снежным порохом.

Беззвучно взлетела птица, темной галкой отразившись на синем фоне, и, превращаясь в черную точку, растворилась в высоком пространстве. Степан Петрович потрепал себя за мочку уха. Не покидало ощущение, что он оглох от ватной  тишины, заложившей перепонки. Для уверенности в обратном, он покашлял вслух, пропел что-то известное только ему и направился на работу.

Можно было выбрать другую дорогу, по оживленной стороне, с проезжающими машинами, но он любил ходить через лес. Получалось быстрей и живописней. Степан Петрович вообще не отличался большой общительностью, а с возрастом ему вообще перестали быть интересными люди. Нельзя сказать, что он их не любил, но и сказать, что  стремился к ним, тоже было нельзя.

На работе за день выговаривался в предел: в доме престарелых находились слепые, как правило, совсем старые женщины, пережившие рано уходящих мужчин,  которые и без того в селе были в дефиците. Степану Петровичу уделялось особое внимание, и от повышенной разговорчивости одиноких старушек он вдвойне уставал от слов. Единственное, что  нравилось – это добрые старые песни из фильмов и природа. Для этого ему был никто не нужен.
Он поднял палку вверх и, разрезая тишину звучным голосом, пропел:

В мой старый сад, ланфрен-ланфра,
Лети, моя голубка,
Там сны висят, ланфрен-ланфра,
На всех ветвях, голубка-а-а…

С веток сорвались птицы, у которых тоже прорезался голос, и взмыли стаей вверх.
Земля под ногами была цвета его седины – соль с перцем украшали теперь только виски. Время, как ветер, сдуло волосы, словно некрепкие листья, но шевелюра, в отличие от обновляемой природы, не появилась снова. На самом деле не сейчас, ни тогда ему не встретилась та самая любовь, о которой он так любил петь песни. В юности нравилась одна, которая предпочла другого; женился на той, которую не желал, по причине её беременности. Кое-как прожили два года, потом развелись, и она уехала с ребенком  к родственникам на Дальний Восток. Больше рисковать не хотел, да и привык к важному одиночеству.
Он глубоко вдохнул холодный воздух с привкусом железа и подумал о том, что, наверное, по-простому счастлив.

Возле сосен Степан Петрович обратил внимание на округлый блестящий предмет, прислонённый к одному из стволов, и подошел ближе. В помутневших разводах и облупившейся раме он увидел своё отражение. Зеркало выглядело старым и чрезмерно увеличивало. Работник дома престарелых удивленно хмыкнул, покачал головой, и после коротких раздумий принял решение забрать его с собой.  Отряхнув его варежкой от мусора и прилипших листьев, Степан Петрович взял под мышку тяжёлый овал и понес на работу. Пусть порадуются люди. Не все же совсем слепые, может, и кому пригодится.

Неожиданная находка подняла настроение – до работы он дошел быстрым шагом.
Открылась тяжёлая старая дверь, и в нос ударил запах молока – готовили кашу на завтрак.
– Да кто это к нам пришёл! Дорогой Степан Петрович, мы заждались вас уже!
 – помощница по кухне Ксюша атаковала при первых шагах. – Мойте руки, сейчас кушать будем. Ой, а что это вы за картину принесли? – она обратила внимание на подрамник.
 – Художника какого, или сами умеете?
Степан Петрович засмущался и вместо ответа развернул зеркало на Ксюшу.
– Какое странное, выглядит как металлический таз, – Ксюша, недовольно оценив свое отражение, поправила выбившиеся из-под косынки волосы.  – Где вы его взяли?
– Да, это, в лесу нашёл, – ещё более смущаясь, ответил сторож.
– Петрович пришёл! Девочки, давайте живее завтрак! – повар Лида в розовом шарфе на голове, тяжело переваливаясь, торопливо  замахала руками.
– Он не просто пришел, он для нас зеркало принёс, – Катя поспешила вслед за начальницей. – Давайте его на кухне повесим, зачем оно слепым старухам?
– Да тебе волю дай, ты всю кухню замусоришь! На кой здесь эта грязь? Непонятно где валялось, а ты сразу на кухню! Нечего делать. Иди лучше разноси тарелки, –  Лида повелительно кивнула в сторону стоящей горкой посуды.

Степан Петрович взял молоток, несколько гвоздей и веревку и стал примерять свою находку по периметру общего коридора, но зеркало напрочь отказывалось вешаться. Оно срывалось в последний момент с глухим стуком, падая обратно в руки тяжелым корпусом. После четвертой попытки терпение Степана Петровича лопнуло, он плюнул и рассерженно оттащил его в одну из палат.

Поводырей не хватало, и обитательницы дома привыкли находить привычный путь до кухни и туалета по стенам, за годы постигнув всю геометрию пространства. Бабушки на ощупь шли завтракать, медленно шаркая мелкими шагами сухих ног. Не пошли несколько спящих, в том числе и сварливая баба Нюша по кличке Сирена. Голосила она в дело и не в дело, раздражая и соседок, и работников.

За длинным столом каждая знала свое место, и манная каша, свисая со старых подбородков, через раз достигала цели. Шамкая губами, старухи в разноцветных платках всасывали со свистом темный чай и скрипели голосами.
– Вот бы хоть одним глазком увидеть этот мир. Можно сразу помирать, – добрая Тося потёрла красные воспалённые глаза и пошарила по столу в поисках ложки. – Живём в темноте, и уйдём в темноту.
– А может, там как раз светло? – работница Ксюша подвинула ей ближе тарелку. – И вы будете там награждены за все страдания.
– Да уж куда там, наградят, медали выдадут, – всеслышащая повар Лида, подперев бока, встала в позу сахарницы.

Двадцать семь пожилых ртов засмеялись в один, почти беззубый темный коридор.
Из комнаты раздался крик. Нюша Сирена заголосила во всю мощность.
– Маманьки… Прозрела!
Присутствующие замерли, но привыкнув к её частым истерикам, продолжали размазывать по тарелкам кашу.
– Прозрела, деваньки-и-и! Да какая красота вокруг, да обои жёлтенькие!
Повар Лида только отмахнулась.
– Ну её, опять с ума сходит. Кушайте, Степан Петрович, вы тоже не отставайте, а то совсем отощали.

Ксюша принесла ещё порцию и вдруг замерла.
– А откуда баба Нюша знает, что обои жёлтые? Она же не может их на ощупь определить.
Работники переглянулись и, не договариваясь, побежали в комнату.
Баба Нюша сидела на кровати, держа крепкими руками старое зеркало, и поправляла волосы.
– Это я? Да, я так выгляжу? Совсем не так как представлялось…– она трогала своё отражение, переводя руку на лицо, потом снова вглядываясь в серебряную поверхность.
– Хватит придуриваться! Шла бы завтракать, артистка! – повар Лида выдернула из её рук обагеченный овал.
Старушка снова зажмурилась от наступившей темноты и взмолилась:
– Отдай, Христом Богом прошу, отдай мне его! Я вижу в нём все, вижу, вижу!
Лида и Ксюша посмотрелись в отражение, но ничего кроме нечетких контуров себя не обнаружили.
– Совсем, старая, ум потеряла. Пойдём отсюда, – Лида подтолкнула Ксюшу к выходу,
 – живей давай или тоже голову отшибло?

После завтрака в комнате началась настоящая истерика: все слепые, глядя в зеркало, видели себя, друг друга и отражение предметов. Они вырывали его из рук, дрались, покупали за конфеты, спрятанные на чёрный день, время просмотра и право отражаться первой, ходили ровным строем на улицу, держа над головой, как икону, носили его в туалет…
Ночью никто не мог уснуть. Часть билась в горьких рыданиях, некоторые заливались хохотом, но никто не спускал глаз со священного предмета. Все попытки его отобрать и навести порядок закончились революцией: с помощью зеркала рабочий персонал был связан простынками и примотан к стульям. Не пострадал только Степан Петрович. Его оставили как добытчика и сочувствующего зрителя на свободе. Он спокойно сидел внизу на вахте, не бросаясь спасать перевязанных коллег и наслаждаясь собственными раздумьями.
Новый порядок набирал обороты. Армия бабушек спала по очереди, оставляя двух дежурных сторожить чудо-зеркало, и по случаю чужих шагов била тревогу.
Под чутким руководством Нюши была раскулачена кухня, на которой они обнаружили мясо, никогда не достававшееся им даже в праздники. Бабули устроили пир и воинственно стучали ложками.
Степан Петрович понимал, что ещё день такой смены власти, и не будет больше ни дома, ни работы, ни, в скором, его любимого села. А может, потом и страны. Ему стало жалко Путина, Кремль и он понял, что должен спасать Россию.

Выждав наступление темноты, он крался по темному коридору как можно тише. Но понял, что отобрать дьявольский предмет ему не удастся: оно было направлено на дверь, и две хранительницы сразу его увидят. Тогда привилегии будут отобраны и его тоже свяжут или подвесят.
Степан Петрович понял, что нужно работать с другой стороны, тыльной от зеркала. Там находилось окно. Он обошел здание, поёжился от холодного ветра, но сбросив фуфайку, решил взобраться по трубе. Главное, тихо. А потом быстро. Встав одной ногой на подоконник, он резко распахнул форточку, просунул руку, отодвинул старую щеколду и, кряхтя, забрался в комнату. Тяжело дыша, Степан Петрович вырвал из расслабленных старушечьих рук зеркало и побежал с ним по коридору к выходу.
– Держите его! – сначала закричал один голос, к нему присоединились проснувшиеся, и целый отряд бросился в погоню.
За ним бежали, спотыкаясь об углы и пороги, падая друг через друга, растягиваясь на лестнице, громко крича и извергая проклятья.
На улице Степан Петрович почувствовал, что погоня отстала. В свитере было холодно, но остановиться он не мог. Он бежал к тому самому лесу, желая исправить свою ошибку, повернуть ход действий и спасти страну. Оставить ненавистное зеркало, выкинуть, разбить, уничтожить и закопать, только чтобы больше никто его не нашёл.
Присмотрев подходящее место, Степан Петрович швырнул на него дьявольский овал, потоптался сверху, но оно осталось целым. Тогда он плюнул в отражение, махнул рукой и побежал в сторону дома.
…В кабинетах правительства шёл ремонт. Прибыл новый руководитель аппарата, любитель острых слов, красивых женщин и ценитель антикварных вещей. Больше всего он опасался за странный овал, завёрнутый в дорогую бумагу. Просил с наибольшей осторожностью относиться к этому предмету.

– Странный он какой-то, – перешёптывались исполнители отделки, вешая на стену в его кабинете старинное зеркало. – Смотрит, как будто насквозь, затылок видит, и в то же время, как слепой…