Пост

– Мы умираем не от того, что едим, а от того, что съедает нас, – Маша философски посмотрела на мужа и потянулась за вторым гамбургером.
– А Сократ думал иначе, – Иван Николаевич с укором посмотрел на жену и отпил чёрный кофе. – Он считал, что «Голод – лучшая приправа к пище». И вообще, заметь, все великие люди были умеренны в еде.

Февральский ветер сыпал в окна ледяной крошкой, без намёков на скорую весну и обновление души. Пара ужинала за столиком в местном McDonald’s, спасаясь после работы от трескучего мороза. Маша долго выбирала между гамбургером и фишбургером, в результате купила оба. Иван Николаевич посмотрел на часы и ограничился кофе. Готовить дома не хотелось. Вымотал рабочий день и пробки, тратить время на приготовление еды  уже не было сил. 

– Так я же не Сократ и не Плутон, – Маша весело глотала фишбургер.
– Ты имела в виду Платона или Плутарха? – вежливо уточнил Иван Николаевич.
– Я имела в виду их неактуальность в моём ужине, – Маша обидчиво опустила глаза.
– Завтра начинается пост, ты обещала в этом году взять себя в руки, – Иван Николаевич посмотрел на широкие руки и плечи жены и вспомнил её фигуру пять лет назад.

 Это была анорексичная обморочная  барышня с грустными романтичными глазами и тонкими запястьями. Они гуляли в парках и по вечерним бульварам, говорили о несовершенстве мира и хрупкости человеческого устройства. Её  неприспособленность к жизни и голодная усталость создавали ему желаемый утонченный образ. Той, которую можно оберегать и защищать от всех драконов из загаженных подворотней и магазинных очередей. Ту, которая даже спустя совместно прожитые годы останется нежной, ранимой, безумно трогательной и свежее привлекательной. Приплыли. Точнее, оплыли.
Неужели моя любовь и устоявшийся режим настолько её испортили? Неужели вечерние ужины, с совместным приготовлением пищи и разговорами, так необходимыми для семейного уюта, превратили столь ангельское существо в идол плодородия? Она же раньше совсем ничего не ела. Через силу, после долгих уговоров. Я даже за неё боялся, втайне читал психосоматическую литературу, в которой говорилось,  что «нежелание есть – это нежелание жить». Получается, я сам ей привил эту любовь, и она вошла во вкус. Ворвалась, ни в чем себе не отказывая, перестала падать в обмороки и научилась ругаться матом. Потом перестала умещаться в любимые платья и начала носить пугачево-подобные балахоны. А чаще дикие кофты, длинные свитера и легинсы.

Иван Николаевич ещё раз внимательно посмотрел на жену, и с уверенностью революционера отодвинул от неё хрустящий пакет.

– Маша, завтра начинается пост. Пора привести себя в порядок. Хотя бы физически. В тридцать лет весить девяносто килограмм вредно для здоровья. Я, конечно, тебя люблю в любом виде, но один мыслитель считал, что распущенность тела возникает от распущенности духа…
– Ты опять со своими цитатами? – Маша закатила глаза. – На кафедре за день не надоедает умничать?
– Ладно, оставим гениев. Но давай вместе пройдем некую процедуру очищения. Ты обещала в этом году начать поститься.
– Обещала, – Маша нахмурилась и взяла зубочистку. – Но зачем мы тогда на прошлой неделе полную морозилку бараниной забили? Закупили тушенки и прочих провокационных продуктов?

Иван Николаевич откинулся на спинку стула.
– Во-первых, в холодильнике всегда есть овощи и фрукты. Во-вторых, не забывай, что в наш дом нередко приходят гости. Они могут не придерживаться наших принципов, и в любой момент мы должны их принять достойно. В-третьих, не обязательно есть всё, что  есть. В моем баре стоит около двадцати бутылок коньяка, и почему-то мне в голову не приходит выпивать их сразу. И как бы я ни любил коньяк – я этого не сделаю. Заметь, не только в пост. Люди отличаются от животных тем, что имеют внутренний ограничитель.
– Хорошо. Я попробую продержаться до Пасхи, – Маша похлопала себя по животу. –Ты прав, с фигурой надо что-то делать. Пора. Иначе ты уйдёшь от меня к какой-нибудь стройной студентке. Ровно с полуночи я перестаю есть то, что запрещено в пост. Обещаю. Но мы же не будем соблюдать все требования до конца? – Маша игриво заулыбалась.
– Что ты имеешь в виду?
– То, – ответила Маша и провела под столом рукой по бугру на брюках мужа.
Три дня прошли на винегрете и гречке с грибами, приготовление которых тщательно контролировал Иван Николаевич. Успел вовремя выхватить из рук жены пачку сливочного масла, которую она собиралась добавить в горячую гречку, не дать вылить сметану в жарящиеся грибы и запретить распитие полторашки пива.

На четвертый день поста у Ивана Николаевича появилось состояние легкости и светлой энергии, а Маша не могла уснуть и жаловалась на головную боль. Удалось усыпить жену Кантом и, почитав самому ещё час, выключить ночник.
Переворачиваясь ночью на другой бок, Иван Николаевич провел рукой по двуспальной кровати и, не обнаружив супруги, открыл глаза. Прислушался. В ванной было тихо. Как можно аккуратнее он встал с кровати и босиком, на цыпочках, прошел в кухню. Из темноты была видна тонкая полоска света. Иван Николаевич нащупал на стене выключатель, на секунду зажмурился и снова открыл глаза. Из холодильника торчал зад жены, который при появлении света резко отпрыгнул с консервной банкой.
Ослеплённая Маша разогнулась и что-то спрятала за спину.
– Почему не спишь? – Иван Николаевич сделал шаг к супруге, она же, синхронно, попятилась назад.
– Да вот, голова разболелась, пошла воды попить.
– Попить? Так родниковая вода стоит не в холодильнике.
– Ну и горошек зелёный решила открыть. В пост же можно, – Маша не разжимала рук за спиной.
– Горошек – можно. И кукурузу можно. Но лучше не ночью. – Иван Николаевич протянул руку. – Дай его сюда.
– Не дам, – Маша рассеянно посмотрела на холодильник.
– Хватит устраивать детсад,– Иван Николаевич подошел вплотную и стал извлекать из-за спины жены консервную банку.
– Не дам, отстань, – Маша оборонялась, прижималась спиной к шкафам на кухне.
Наконец, удалось выхватить трофей. С этикетки «зелёного горошка» на Ивана Николаевича смотрел поросёнок. Розовый и толстый. Уже тушёный и тщательно законсервированный. Из банки торчала чайная ложка, и уже на дне таяли остатки животного жира.
Маша, как застуканный преступник, устроила побег в спальню и, укрывшись с головой, притворилась спящей.

Иван Николаевич прошёл следом и гордо лёг рядом. Скандалить было не в его стиле, но сегодня очень хотелось. Он думал о неправедности обмана в ущерб самому же себе. Думал, как из-за измен перестают доверять друг другу люди, и как даже при большом желании трудно найти конец запутанного клубка бесконечного вранья. Все высотные здания отношений виделись ему чистыми только в первичном фундаменте, а остальные выстроенные этажи непрочными и запутанными. Потому что так получилось. И когда-то скрытая правда на втором этаже дала трещину на третий и четвертый. И узнав о ней уже на пятнадцатом, не верилось в надежность предыдущих. Не имея смелости признаться в ошибке, люди закладывают ту самую бомбу замедленного действия, которая срабатывает совсем в неподходящий момент. Как правило, когда уже все хорошо. Начинают выплывать тени прошлого в виде бывших любовников или любовниц, присылать неожиданно сообщения в благополучный момент, когда телефон в руках у жены, поскольку в её мобильном сел аккумулятор. И приходится объяснять. А уже всё хорошо. И уже опять нехорошо. Даже если с любовницей встречался год или два назад. И опять всё летит к чёрту. И опять нет доверия. А чтобы его вернуть – снова нужно  тратить годы. Почему человек не может не врать хотя бы самому себе? Ему же отвечать перед Богом. Не перед женой и начальником – перед собой. Раз не застукали, два не поймали, и снова приходит наглая уверенность в безнаказанности. Но так не бывает. Не было и не будет. Наступит момент, когда у алтаря собственной души польются слёзы. Возможно, от потери близкого человека по совершённой когда-то, и не замеченной никем глупой шалости.

– Прости меня, – Маша откинула одеяло.– Я завтра в церковь пойду, тушёнку замаливать.
Иван Николаевич не отвечал.
– Ну, Ваня, ну, не дуйся. Ты тоже хорош: на улицах милостыню бабушкам подаёшь, а сам в прошлом году со студенткой переспал.
– Это другое, – Иван Николаевич недвижимо смотрел в потолок.
– Как другое? – Маша подпрыгнула на кровати. – Уж играешь в праведника – будь честен до конца. А то с виду весь идеальный, а внутри гнильца сидит. Тогда вычищай её до искренней сущности. Умей, как сам говоришь, «быть, а не казаться».

У Ивана Николаевича сжались скулы. Темнота скрывала выражение лица, которое претерпевало внутренние перемены. Маша была права, и от этого делалось ещё хуже.
– А в церковь я, правда, завтра пойду. Заодно свечки всем за здравие поставлю, – жена повернулась на другой бок и умиротворенно ушла в сон.
Иван Николаевич долго не мог уснуть. Годы лихих доказательств собственной мужественности вспоминались с отвращением. Душа требовала уюта и света, более высокой ступени отношений, основанной на любви и доверии. Нужно не жалея обрывать прошлые связи, как лепестки уже увядших цветов. В них всё равно не будет жизни, и будущего с ними он не планировал даже в моменты собственных измен. Но именно они способны отравить цветущий организм здоровых отношений. Именно они будут возвращаться упрёками и доводами в разговорах, возразить на которые не хватит аргументов. Внутренний свет был всегда, но в прошлом, почему-то, иногда замыкал. И тогда, совершенно по-детски, когда закрывались глаза, и казалось, что тебя никто не видит тоже, начиналась полоса интрижек. Безобидных, но, по сути, совершенно лишних. Способных и навредить репутации, и разрушить семью. Вот Машка всё знает, терпит по капле, прощает с любовью, но неизвестно во что это выльется в дальнейшем. Сработает закон переполненной чаши и в один момент, за все мелочи, выдаст большую порцию возврата.
Приняв решение менять себя, а после мир, Иван Николаевич погрузился в глубокий основательный сон.

Ему снилось чистое детство, дом бабушки, зеленые луга, юношеская рыбалка с пацанами из соседних домов, которые, так же как и он, приезжали погостить на лето. Красавица Олеся, на которой он мечтал, окрепнув, жениться. Только на ней. Потому что незачем было думать дальше, и сердце выбирало искренне, и не было сомнений, что родятся двое сыновей. Дети не мечтают иметь любовников и любовниц. Для них это непонятно и не нужно. Всё чисто, легко и просто. Без подводных камней, многослойных  ролей и намёков на непорядочность. Мозг работал в верном направлении, ещё не успев засориться жадностью до новых образов. Во сне он видел друга Митьку, с которым они забирались на разобранный трактор и мечтали скорее вырасти.
– У меня будет такой же, но новый.
– А у меня ещё лучше!
– А женщины у тебя будут? – вдруг неожиданно спросил Митька.
– Зачем, я что больной? У меня жена будет Олеся. Буду только её любить.

Иван Николаевич проснулся от резкого звона будильника. Маша варила на кухне овсянку и смотрела утреннюю программу новостей.
– Давай завтракай, я перекусила, опаздываю на совещание. После работы зайду в церковь - и домой.

Иван Николаевич, растирая виски и оставшийся сон, пошел в ванную, и уже оттуда  услышал звук  захлопнувшейся двери. Ночь пошла на пользу. Много было понято. Угол зрения сосредоточился на правильном пути и, прежде всего, на собственном поведении.

Пора вырывать двуличие, как больной зуб, не дающий покоя, отнимающий время и возможность развиваться дальше.
Сегодня четыре часа лекций и домой. Зайду за продуктами, приготовлю Машке сюрприз. Пожарю драники и сделаю овощной соус.
День прошел с шумными студентами и кофе в перерывах. Первые дни марта замораживали улицы и торопили домой, но перемены уже чувствовались. По улыбкам на молодых лицах, по объятьям парочек в пролётах этажей, по мечтательным взглядам старшекурсниц. Весна наступала, шла огромными каблуками  по ещё ледяному городу, но чувствуя её, нельзя было не радоваться приближению.

Придя домой, Иван Николаевич разложил продукты по полкам и заторопился с приготовлением к приходу жены. Драники были в списке его фирменных блюд, и Машка их очень любила. Закончив с соусом, Иван Николаевич посмотрел на часы. Восемь вечера. Службы в церкви давно закончились. Он набрал на мобильный. Шли длинные гудки, но трубку она не брала.  Как и в девять, и в десять, так и после полуночи. На пике тревоги Иван Николаевич шагал по периметру кухни, поочередно набирая телефон то полиции, то скорой помощи. Но, дождавшись ответа диспетчера, отключал связь. Возможно, она осталась у подруги. И все это будет выглядеть глупым. Но почему тогда не предупредила? Почему не позвонила и не сообщила о планах? Может, у неё появился мужчина? Вряд ли. Чутье подсказывало, что у  жены он один. Скорее всего, с ней случилась беда.

Иван Николаевич быстро обулся, схватил куртку и выбежал на улицу. До церкви идти минут двадцать быстрым шагом. Ледяной ветер сбивал с ног, подхватывая с земли верхний слой сугробов, как соль из большой солонки, посыпая на рану тревожного сердца разъедающие кристаллы. Иван Николаевич шел, уклоняясь от ветра, оборачиваясь и внимательно глядя вокруг. Он смотрел под ноги, и каждый камень казался ему темнеющим пятном крови, крови его Машки, а каждый сугроб – её телом. Он перебирал имена её подруг и поймал себя на ужасной мысли, что, зная о существовании каждой, он не помнит ни одного номера телефона. Даже точного адреса. Только приблизительно дом и подъезд, куда не однажды подвозил супругу. Вот оно, мужское невнимание к деталям. А что случись – и не у кого спросить.

Впереди показался золотой купол. Метель вставала в рост, гуляя ночным стражником по городу и приставая с допросом к редким прохожим. Иван Николаевич несколько раз обошел вокруг церкви, заглядывая во двор через металлический забор, но свет нигде не горел, и было пусто. Как и вокруг, так и внутри. Пришла в голову мысль, что церковь от людей держат под забором только в России. Больше такого Иван Николаевич не встречал ни в одном городе Европы.

Даже в подъезде, достав ключ от квартиры, он не терял надежды на то, что Маша вернулась. Поэтому прежде чем открыть дверь, позвонил несколько раз. Подождал минуту. Потом, тяжело вздохнув, открыл дверь сам.
Всю ночь, лежа в постели, он прислушивался к шагам в подъезде, к любому крику за окном, к любому звуку у соседей. Завтра после работы пойду в полицию. Ещё одна такая ночь – и можно лишиться рассудка. С Машей наверняка что-то случилось.
Собираясь на работу и совершенно не вспомнив о завтраке, Иван Николаевич достал из тумбочки паспорт жены, вынул из рамки её фотографию и положил в портфель. Нужно вспомнить, в чем именно она была одета. Зимой это оказалось проще: чёрная дубленка, чёрная шапка. Да уж, очень яркий и приметный образ. Ну, куда деваться, где живём…
Иван Николаевич провел два семинара, быстро попил кофе в деканате и отправился в отделение.
– Участковый Косыгин. Внимательно вас слушаю.
– Знаете ли, у меня жена пропала, – Иван Николаевич поставил портфель на колени и крепко вцепился в ручку.
– Давно? – Косыгин без эмоций вносил записи.
– Вчера, – он посмотрел на лицо участкового, и вдруг ему показалось, что всё это уже было. Он видел это лицо, когда-то, возможно, в прошлой жизни или в детстве. Или просто оно было общим и одним на всех в правоохранительных органах. Брутальное, заплывшее, без намека на глубину.
– Фотография есть? Имена и адреса близких подруг и родственников? Были ли у неё явные недоброжелатели? Как часто вы ругались? Что, на ваш взгляд, послужило причиной? Возможные варианты местонахождения?...

Обнимая портфель, Иван Николаевич вышел на улицу и горько вздохнул. Как же тяжело чувствуют себя люди в подобные моменты. И как непросто найти в себе силы остаться сдержанным.
Прошло ещё три дня, из полиции не звонили. Маши так и не было. Мобильный был выключен, вероятнее – совсем разрядился. Осунувшись от голода и переживаний, Иван Николаевич вышел в магазин за хлебом и у прилавка встретил подругу жены, Екатерину. Не веря собственному счастью, он подбежал к ней, схватил за руку вместе с корзиной продуктов и начал трясти.

– Катя, Катенька, Маша пропала.
Екатерина посмотрела на Ивана с неожиданной улыбкой.
– Знаю.
– Знаешь? С ней что-то случилось, умоляю, скажи!
Катерина освободилась от его цепкой руки и с жалостью заглянула в глаза.
– Да всё хорошо у твоей Маши. Может, впервые в жизни. Весь город об этом говорит. А ты что, ещё не знаешь?

Иван Николаевич отрицательно покачал головой.

– Она ж в церковь пошла, исповедоваться. А тут отец Михаил рабочий день кончал. Приглянулась она ему. Он решил её в ресторан пригласить, душу очистить. Потом домой повёл, он мужчина состоятельный, неженатый. Она сначала отказывалась, но после ресторана захмелела, боялась тебе в пост такой на глаза показаться. Осталась у него. А наутро уже влюбилась, – Катя мечтательно улыбнулась. – Рясу утром на работу ему гладит, крест протирает. Он разрешил ей с работы уйти, взял на содержание. Скоро придут к тебе за её документами и вещами. А развод ты все же подпиши, нельзя в пост обиду держать…

Иван Николаевич попятился, потом отвернулся и вышел из магазина. В голове пел церковный хор, раскладываясь на голоса, с многократным «Господи, помилуй».