Девочка

– Бабуль, а зачем людей в землю закапывают? Чтобы они росли быстрее? – Анечка сидела на перевернутом ведре возле вскопанных лунок и смотрела на клубни картофеля.

Морщинистые руки Екатерины Михайловны  неторопливо кидали в земляные ямки разрезанные половинки и присыпали, отправляя их в вечный круговорот, тёмными влажными комками.

– Да, Анечка. Вот сейчас я кидаю картошину, а она, спустя время, даст своих деток. Штук шесть, а может быть, восемь. И большие будут, и средние, и совсем маленькие горошинки, как ты любишь.

– И люди под землей так же размножаются? – Анечка натянула подол платья на коленки и серьёзно посмотрела на бабушку.
– Трудно сказать. Под землёй люди спят, когда сильно устают от жизни. Они отдыхают, чтобы потом вернуться с новыми силами.
– И дать много деток? Больших и маленьких, как горошинки?
– Умница. Так оно все в жизни и происходит.

Екатерина Михайловна распрямилась, вытерла тыльной стороной ладони капли пота со лба, и улыбнулась, глядя на четырёхлетнюю внучку.
Это было хорошее время. Солнце заливало бронзой полуденный майский  день, воздух пах сеном и мокрой землей. Анечка любила запрокидывать голову высоко-высоко и, глядя в небо, кружиться до легкого тумана в глазах, теряя равновесие и падая на первый травяной ковер.
Ещё поднимать над головой старое пластмассовое ведерко с отколотым дном и смотреть, как в подзорную трубу, на появляющиеся ранние звезды.

Родители привезли её в деревню с весны на лето впервые. Звонили каждый вечер, давали советы Екатерине Михайловне  по дисциплине и рациону. Она доброжелательно соглашалась,  прощалась, но делала все по-своему. Анечке это очень нравилось, и именно благодаря своенравию бабушки, когда в июле прогрелась вода, она уже заходила в реку по пояс и пыталась плыть до берега самостоятельно. Ещё нравилось то, что можно было не спать до густой темноты, задавать много вопросов, а потом прижаться к теплому телу бабули, и пока та отвечает – незаметно уснуть.
Пробуждал приятный аромат свежего хлеба – бабушка пекла его сама. Особенно вкусно было есть его с молоком. Этот завтрак казался гораздо приятнее маминой каши в хмурое московское утро.
     Но самое главное впечатление оставило новое знание – у неё появилась своя тайна. Первая, слишком серьёзная и значительная, настолько своя и особенная, что Анечка решила ни с кем не делиться своим секретом. Даже с бабушкой, которой она доверяла больше, чем родителям. Когда она уходила за продуктами, укладывая внучку на дневной сон, Анечка притворялась, что спит. Потом, услышав звук захлопнувшейся двери, она  открывала глаза, довольно хлопала ресницами и  на цыпочках выходила в огород.

     Под деревом было её любимое место. Там когда-то стоял старый контейнер с водой, которая быстро уходила через трещины ржавых боков, а в остатках заводились паучки и головастики. Потом бабушка попросила соседа его выбросить, и на этом месте осталась  прямоугольная яма.
Имея жуткое желание побыстрее вырасти, Анечка ложилась в неё каждый обед и присыпала себя землей. В неглубокой яме было прохладно и видно только небо. В эти секунды она чувствовала себя уже взрослее и с пониманием относилась к мировому порядку. Становилось  радостно и очень волнительно. Полежав минут десять и разрисовав глазами облака, она стряхивала с себя землю и бежала мыть руки, чтобы бабушка не заметила земляных следов под ногтями. 

Однажды Екатерина Михайловна вернулась раньше времени, но застала Анечку уже над умывальником. По спине пробежал первый холодок застуканного преступления, стыд и оцепенение, но на этот раз обошлось.
– Анечка, ты почему не спишь? – бабушка неожиданно выросла за спиной, заставив вздрогнуть каждую мышцу.
– Расхотела, –внучка мыла руки, не поднимая глаза. Внутри всё стучало и пульсировало.
– Ну, хорошо. А где испачкаться успела?
– Рисовала на земле, – Анечка понимала, что научилась врать. И от этого стало стыдно и тревожно. Ещё совсем недавно, там, дома, не возникало необходимости говорить неправду. И даже не было повода – всё шло предсказуемо и прозрачно.

 Потому что не было своей тайны, которую нужно защищать. Беречь от вмешательств других людей, которые не поймут или, ещё хуже, рассмеются над великим открытием, превратив целый мир в пепел. Нельзя. Лучше молчать, а поймают – говорить все что угодно, кроме того, что приближает непонимающих взрослых к разгадке. Среди тех, кто вырос, очень мало тех, кто остался человеком. Взрослые начинают молниеносно глупеть, а после тридцати лет с ними вообще невозможно разговаривать. Потому что вместо того, чтобы понимать собственную глупость, они считают маленькой и глупой тебя. И происходит диалог двух дураков: каждый объясняет другому то, что не очень понимает сам, да ещё и упрощая до уровня глупости собеседника. То есть собственного понимания глупости. Нет, всё что угодно, но не выговариваться до конца. Сохранять внутри свою тайну, и пусть никто не узнает, в чем её секрет.

Екатерина Михайловна давно с головой ушла в работу: перестилала постель, полоскала в тазу бельё и ставила тесто для пирогов.
Анечка читала сказки. Медленно, водя пальцем по крупным буквам и с усердием складывая слова в предложения. Думала она намного быстрее, чем получалось читать, поэтому этот процесс был интересным, но утомительным.
   Лето пролетело быстро, наступила пора возвращаться домой. Екатерина Михайловна начала вздыхать за неделю – привыкло сердце к маленькой светлой душе и звонкому смеху. И вот так всегда: привыкаешь к детям – они вырастают и уезжают. Начинаешь привыкать к внукам – их быстро забирают. А потом привозят взрослых и уже снова чужих.

Сняв чугунную сковородку, она выложила румяные сырники в тарелку и подошла к дивану. Анечка лежала на животе и, прикусив язык от старания, раскрашивала пятнистого жирафа. При виде сырников жираф был забыт, а потом заляпан новыми пятнышками жирных пальцев.
– Бабушка, а мама с папой когда за мной приедут? – Анечка посмотрела в окно.
– Завтра уже. Всё, заберут тебя у меня, останусь я опять одна, – Екатерина Михайловна сдержала накатившие слёзы.
– Не останешься! Я к тебе буду приезжать часто-часто! – Анечка забралась на колени к бабуле и вытеснила собой раскрытую книгу. – И ты приезжай в Москву.
– Да куда же я поеду? А дом? А хозяйство? Кто останется следить за порядком? – Екатерина Михайловна погладила Аню по голове.  – Да и не люблю я вашей Москвы. Она мне даже бесплатно, вместе с Красной площадью и Лениным не нужна.
 – Бабуль, а я знаешь, что подумала, – Аня обняла бабушку за шею и заговорила тише. – Ленина не закапывают, чтобы он не вырос. Вдруг он, как картошка, даст много маленьких себя, а люди этого не хотят, боятся.

Екатерина Михайловна расхохоталась крупными толчками. Пришлось слезть с её колен и встать напротив.
– Бабуля, я с тобой серьезно разговариваю, – Анечка пронзительно посмотрела на трясущуюся от приступа смеха бабушку и поняла, что больше её не любит. Нет, в целом, конечно, любит, но не сейчас. В этот момент она не ожидала от неё такой предательской и глупой реакции. Под тонкой кожей пробежали колючие мурашки раздражения и разочарования. Эта была первая реакция, которая с годами будет проявляться на ситуации разной степени сложности.
Екатерина Михайловна испуганно посмотрела на внучку.
– Анечка, а что с тобой? Ты почему так расстроилась?
– Потому, – Аня резко повернулась маленькой спиной и независимо вышла во двор.

На улице дул вечерний ветер, раскачивая фонарь над крыльцом до еле уловимого скрипа.
На него слетались мухи и бабочки, пытаясь проникнуть в светящийся шар, но получая ожоги.

– Пойдем спать, поздно уже, – бабушка вышла следом.  – А насчёт Ленина, ты, наверное, права. Завтра родители приедут – мы им тоже откроем глаза.
Анечка не умела долго сердиться. Она обняла бабушку за шею, и они пошли спать.

     Утром бабушка приготовила много вкусного, искупала внучку, заплела ей две косички, и они стали ждать.
– Бабуля, а мне розовое или голубое платье одеть?
– А какое тебе больше нравится? – Екатерина Михайловна раскладывала в сумки гостинцы для дочери и мужа.
– Мне оба нравятся. Но маме больше розовое, а папе голубое. Вот и не могу выбрать.
– Тогда сделаем так. Закрой глаза, покружись три раза, и на какое палец покажет – то и одевай.

Анечка захлопала в ладоши. Всё-таки бабушка – самая лучшая в мире. Палец показал на голубое, и вопрос был снят.
Время близилось к обеду. Уже захотелось есть, но решили дождаться родителей. Время тянулось медленно, и казалось, что вовсе застыло в медовом запахе пирогов.

Екатерина Михайловна периодически набирала мобильный дочери, но оператор объявляла, что абонент не доступен.
– На трассе, наверное, телефон не ловит. Потерпи немного, Анечка, сейчас все за стол сядем.
Через три часа раздался звонок. Бабушка закричала и выбежала во двор. Потом вернулась, вытряхнула в трясущуюся ладонь из пузырька горсть таблеток, запила водой и стала собираться.
– Анечка, посиди пока дома. Я скоро приду. Только прошу тебя, никуда не выходи. Обещаешь?
– Обещаю. – Ане стало очень страшно, но она не подала вида.
Есть уже расхотелось, и она решила полистать книги на предмет картинок.

Бабушка вернулась поздно в сопровождении людей в форме. Они закрыли дверь в кухню. Из-за неё периодически доносился женский плач и мужские голоса.
Потом Анечку отдали на три дня соседке, к которой  тоже приехала внучка, и они ходили в сопровождении тети Раи купаться в реке.
Бабушка продавала дом и собирала вещи для переезда в Москву. Прощаясь с деревней, она отвела Анечку в поле с прямоугольниками и сказала, что здесь спят её родители.

Анечка сидела молча несколько часов, после чего спокойно сказала:

– Бабуля, мы останемся здесь. И тебе лучше, и я буду охранять сон родителей. А то вдруг они внезапно проснутся, а меня рядом нет. Мама будет очень волноваться, а папа так и не узнает, что я ждала его в голубом платье.