Первые дни понятно, чем заняты: посчитать подушку, обновить резюме, написать знакомым. Это правильные действия, и советов о них написано достаточно. Эта статья про другое. Про то, что накрывает на второй неделе, когда резюме разослано, а внутри вместо собранности стыд, пустота и странное чувство, что случилось нечто большее, чем потеря дохода.

Случилось действительно большее, и оно не про деньги.

Что рушится на самом деле

Фрейд, если верить Эрику Эриксону, на вопрос о том, что должен уметь психически здоровый человек, ответил: любить и работать. Две опоры, на которых держится взрослая жизнь. Потеря работы выбивает одну из двух, и качается всё.

Но качается сильнее, чем должно бы. Человек с деньгами на полгода, с опытом и связями реагирует так, будто оказался на улице. Он не может открыть ноутбук. Не выходит из дома. Не отвечает на звонки тех, кто хочет помочь. Рациональная часть говорит: это временно, найдёшь. Другая часть не верит ни одному слову.

Эта другая часть старше вас.

Манфред Кетс де Врис, психоаналитик и профессор INSEAD, в книге «Лидер на кушетке» (2006) описывает то, что он называет внутренним театром: сценарии из ранних отношений, которые человек разыгрывает в профессиональной жизни, не подозревая об этом. Карьера у него не череда рациональных решений, а спектакль, где роли распределены давно. Потеря работы в этой логике не просто событие. Это обрушение сцены, на которой человек годами играл роль, придуманную не им.

Откуда стыд, если вы ни в чём не виноваты

Сокращение, закрытие компании, конфликт с руководителем, которого вы не выбирали. Объективно вина не ваша. Но стыд есть, и он не слушает объективность.

Сельма Фрайберг в классической работе «Призраки в детской» (1975) пишет:

«В каждой детской есть призраки. Это гости из незапоминаемого прошлого родителей, незваные гости на крестинах».

Реакция на потерю работы почти никогда не бывает только вашей. В ней слышны голоса тех, для кого потеря работы означала совсем другое. Дед, которого уволили с формулировкой, после которой не брали никуда. Бабушка, для которой «остаться без места» означало голод детей. Отец, который после сокращения так и не поднялся и молчал об этом до конца жизни. Вы этого не помните. Но, по Фрайберг, призраки в том и состоят, что их не помнят.

Юнг описал механизм, по которому это происходит. В «Символах трансформации» он пишет:

«Когда регрессирующее либидо интровертируется в силу внутренних или внешних причин, оно всегда реактивирует родительские имаго и, по-видимому, таким образом восстанавливает инфантильные отношения».

Потеря работы это как раз внешняя причина. Энергия, которая шла наружу, в дело, в статус, в ежедневную занятость, внезапно лишается русла и уходит внутрь. И там, внутри, она первым делом натыкается на родительские фигуры. Не на реальных родителей, а на их образы, какими они были для ребёнка: всемогущими, судящими, требующими. Отсюда чувство, что вы не взрослый, потерявший работу, а ребёнок, который провинился. Стыд именно оттуда. Он детский по своей природе, поэтому взрослые аргументы на него не действуют.

Три сценария, которые включаются

У людей, чья карьера не складывается при всех данных для этого, я вижу несколько повторяющихся сценариев. Потеря работы включает их особенно громко.

Первый: «нельзя высовываться». В семье, где кого-то наказали за то, что он выделился, поднялся, стал заметен, потомки усваивают правило держаться ниже травы. Человек с таким сценарием, потеряв работу, испытывает странное облегчение вперемешку со стыдом. Облегчение оттого, что больше не на виду. И тогда следующую работу он ищет уровнем ниже, объясняя это себе «реалистичностью».

Второй: «без работы не выживешь». Это наследство голода, раскулачивания, эвакуации, девяностых. Страх здесь не пропорционален реальности: человек с накоплениями не спит, как будто завтра нечем кормить детей. И хватается за первое предложение, лишь бы прекратить этот страх. Через полгода он снова там, откуда ушёл, только злее.

Третий: «не жить, а выживать». Так сформулировала французский психоаналитик Эва Вэй на лекциях в Парижском психоаналитическом обществе логику верности предку: потомок того, кто выжил, может позволить себе выживать, но не жить. Работа в такой семье это не реализация, а способ продержаться. Поэтому её потеря переживается как угроза жизни, хотя угрожает она только привычному способу не жить.

Аиде Файмберг назвала это телескопированием поколений: в Я человека вложены, как колена подзорной трубы, чужие истории, которые он принимает за свои. Потеря работы выдвигает трубу на всю длину. Вы смотрите на свою ситуацию, а видите дедову.

Ловушка «найти хоть что-нибудь»

Самый частый совет звучит как «не сидите, действуйте». Он не всегда плох. Но у него есть обратная сторона, которую советчики не видят.

Фрайберг в той же работе приходит к выводу:

«Ключ к нашей истории о призраках, по-видимому, лежит в судьбе аффектов в детстве».

История не судьба, пишет она. Тяжёлое прошлое родителей само по себе не предсказывает, что оно повторится. Предсказывает то, что случилось с чувством. Если страх, стыд, ярость были прожиты, они остаются в прошлом. Если они были заморожены, они ждут повода.

Потеря работы это повод. И лихорадочный поиск любого места часто оказывается не действием, а бегством от аффекта. Человек не проживает страх, он его заглушает занятостью. Не проживает стыд, он его прячет под новой должностью. Всё, что заморожено, остаётся замороженным и ждёт следующей потери, чтобы включиться снова. Так люди меняют работу за работой и удивляются, что чувство внутри не меняется.

Что делает терапия

Психоаналитическая терапия не помогает найти работу. Она помогает найти, чью потерю вы на самом деле переживаете.

Она разделяет два слоя. Есть реальная задача: деньги, поиск, переговоры. И есть то, что поднялось из глубины: стыд не по размеру ситуации, страх не по размеру рисков, ощущение, что вы провалились не перед рынком труда, а перед кем-то давно умершим. Первое решается действием. Второе действием не решается никогда, и пока оно смешано с первым, действие не даётся.

Она возвращает аффекту его историю. «Мне стыдно» превращается в «мне стыдно так, как было стыдно отцу, когда он вернулся домой и не смог сказать». Это не снимает стыд. Но это возвращает его туда, где он возник, и тогда становится ясно, что в вашей ситуации его нет.

Она даёт время. Потеря работы это утрата, а утрату надо оплакать. Никто не ждёт от человека, потерявшего близкого, что он на второй неделе выйдет бодрым. От потерявшего работу почему-то ждут. Терапия это место, где можно не быть бодрым и не объяснять почему.

Что можно сделать уже сейчас

Разделите два списка. В один запишите то, что реально изменилось: доход, распорядок, срок, на который хватит денег. В другой то, что вы чувствуете. Сравните размеры. Если второй список не соответствует первому, вы переживаете не только свою потерю.

Найдите голос. Когда внутри звучит «ты ничтожество», «так и знал», «надо было терпеть», спросите, чей это голос. Он редко ваш. Это не значит, что его можно выключить. Но узнанный голос звучит тише.

Не хватайтесь. Если есть возможность подождать хотя бы две-три недели до принятия решений, подождите. Дело не в отдыхе. Решение должен принимать взрослый, а на второй день после увольнения в вас просыпается испуганный ребёнок, и первые решения принимает он.

Заметьте, что вам стало можно. Иногда потеря работы освобождает то, что запрет на реализацию держал годами. Не спешите закрывать это обратно.

Если состояние переходит в то, что вы не можете есть, спать, встать с кровати, если появляются мысли о том, что жить не стоит, это не про статьи и не про поиск работы. Телефон психологической помощи 8-800-2000-122 работает круглосуточно, в острой ситуации звоните 112.

Чью потерю вы переживаете сейчас, кроме своей?